Бучкин Дмитрий Петрович

Ученик художест­венной школы при Академии художеств Ленинграда, 14-летний Дима Бучкин, окоченевшими пальцами, согревая ручку с чернилами своим дыханием, в дни блокады фиксировал жизнь осаждённого города. В Музее обороны Ленинграда хранится дневник Димы. «Мне вспоминается блокада как одна сплошная чёрная ночь. Люди изголодались и промёрзли на несколько жизней. Отец, советский живописец Пётр Бучкин, подарил мне этот блокнот со словами: «Фиксируй всё, что видишь. Кто, Димка, если не мы?» Наверное, это занятие спасало меня, отвлекая от постоянного чувства голода. Это был не первый раз, когда живопись играла решающую роль в судьбе семьи Бучкиных. 1937 год. Димке 10 лет. Ночь, тревожный звонок в дверь. В квартиру вошли трое, сухо бросили отцу: «Вы арестованы. Собирайтесь». Статья 58-я, «враг народа». Товарные вагоны, набитые людьми, - в такой погрузили всю семью художника. Конец зимы, холод, еды нет. Неотапливаемый барак в Тюмени, несъедобная баланда, вши. Каждый день военные уводили одного из арестованных, никто обратно не возвращался. Однажды пришли и за Бучкиным-старшим. - Мы с мамой несколько дней ни спать, ни есть не могли. Уже с отцом попрощались. А на третий день глазам своим не верим - входит в барак отец, живой, улыбается, в руках огурцы с помидорами. А на стену барака приколачивает огромный порт­рет Сталина. Оказалось, начальник лагеря узнал, что у них содержится художник. Вот и поручил ему нарисовать «вождя народов». Отец в бараке заканчивал картину «Сибирские партизаны бьют белых», которую тоже попросил написать начальник, как вдруг тот входит собственной персоной. Ставит на стол бутылку портвейна и с улыбкой возвращает отцу паспорт. Мы вернулись в Ленинград. Но за что его, сына крестьянина, матроса Балтий­ского флота, автора картин на историко-революционные темы, тогда арестовали, для нас так и осталось загадкой. Война началась как раз накануне Димкиного дня рождения. - 23 июня 1941 г. мне исполнилось 14 лет. В то лето мы жили на даче за городом, в с. Рождествено. Утром 22-го мама уехала в Ленинград за продуктами к празд­ничному столу, и тут прибежала соседка с новостью: началась война! Паники не было. Вечером нас навестил художник Михаил Авилов, лично знавший Будённого и Ворошилова. Он сказал: «Климушка Ворошилов с Семёном Михайловичем ещё на дачах отдыхают, лето всё-таки. А вот вернутся из отпуска - тогда немцам капут и придёт». Однако враг вопреки бравурным настроениям приближался. «Сарафанное радио» доносило - Псков взят, Луга пала Семьи бросали дома, пожитки и пешком стекались в Ленинград - люди были уверены, что там безопасно. В первые дни блокады умерли самые сильные и здоровые. Именно им оказалось сложнее всего переносить муки голода. Всё, что ценилось раньше, перестало быть главным. Хлеб заслонил собой всё. Серебряный кубок с дарственной надписью: «А. И. Куприн Катюше в день свадьбы» обменяли на две буханки хлеба. Котиковую шубу продали за 12 кг пшена и были счастливы. - В любое время есть те, кто наживается на чужом несчастье. Мой отец состоял в Союзе художников. Уже после войны стало известно, что для поддер­жки членов союза из Москвы был прислан самолёт с продовольствием. Но досталось оно лишь председателю и нескольким приближённым. Позже балерина Красношеева рассказала, как те устраивали оргии с молоденькими танцовщицами, покупая их теми продуктами... При каждом доме была создана команда подростков для защиты здания от зажигательных бомб. Взрослые работали, а жилище оберегали дети. - Нас в команде было четверо - Олег Чубинский, Лёнька Кривский, Макс Райкин и я. А руководила нашей бригадой молодая женщина, начальница жилконторы. Она погибла на моих глазах. Когда были на крыше, недалеко от нас разорвалась бомба. Я уцепился за трубу, а её взрывной волной снесло с дома Во время воздушной тревоги мы спускались в бомбоубежище в соседнем доме. Однажды отец слёг с температурой и идти туда физически не мог. И мы с мамой остались: помирать - так вместе. В ту бомбёжку снаряд прямым попаданием разорвался над убежищем. Люди умерли заживо погребёнными под обломками - разбирать завал не было сил ни у кого»